?

Log in

No account? Create an account
algref
Недавно закончил небольшую книгу.
В книжке сто страниц, а писал лет восемь. Кажется, получилось неплохо...
Теперь думаю: как опубиковать ее в ЖЖ?
Может быть так: опубликую один рассказ и дам ссылку на книжку на какой-нибудь виртуальный диск?
Впрочем, у меня же есть местечко на одном небольшом сайте..!
Попробую...
http://booth.ru/pageag/ostav_soboi.pdf

«Ойфн припечек»
Афун-припечек/ ​брента-фаирыл/ ​унэштубыз‑гейз,/ ​унте-ребе-лерен/ ​клейне‑киндерлах/ ​дэм-алеф‑бэйс./ ​Зогзи‑киндерлах,/ ​зогзи-таере/ ​комец-алеф-о,/ ​зогзи‑нохамолон/ ​таки-нохамол,/ ​комец-алеф-о…

Эту песню я помню столько, сколько помню себя. Я написал её, как выучил в младенчестве с отцовского голоса, пытаясь передать интонацию и паузы, с которыми она звучит во мне.
«О чём в ней, папа?» – ​«В печи горит огонь, в комнате тепло и хорошо, и старый учитель говорит детям: учите буквы дети, и вы научитесь читать хорошие книги… Алеф, Алюха, – ​первая буква еврейского алфавита…».

Отец никогда не говорил, но я знаю от иных свидетелей того времени, что бытовой антисемитизм в Соединённых Североамериканских Штатах в начале двадцатого века процветал. И, думаю, отец сокрушил не одну челюсть за «kike» (что-то ­вроде нашенской «жидовской морды»), уж не сомневайтесь! В Южном Бронксе, куда евреи ­Нью‑Йорка лет за двадцать до того переехали из Гарлема, не спускали вольностей на эту тему. В целом же мульти­национальный Нью‑Йорк, как я понимаю, ­естественным образом склоняет человека к толерантности – ​иначе просто не выжить.

Вопросы национальной идентичности и веры отец относил к интимной сфере и мало говорил со мною на эти темы. А религия, помнится, по его мнению, была простительным заблуждением человечества. Но всё же, когда единственный раз в жизни мы вошли с ним в синагогу, сопровождая тётю Фаню в группе американских туристов, я был сражён его непринуждённым поведением! Оказывается, еврейский мальчик всё помнил! Ещё на крыльце синагоги, не имея кипы, папа положил на свою и мою головы глаженый носовой платок, тётя Фаня, с которой он всегда держался за руку, безмолвно отделилась и ушла куда-то наверх, а разговор его, почудилось, с английского перешёл на идиш…

Израильская война 1967 года началась ещё при его жизни. Отец лежал на своём топчане ко всем спиною и вслушивался в маленький транзисторный «Toshiba», чудо техники, подаренное ему тётей Фаней. Он слушал «голоса», так все называли зарубежные станции, но у него было огромное преимущество перед советским населением – ​он мог слушать «голоса» на английском языке. Со мной отец политику обсуждал мало (я был правоверным комсомольцем), но иногда вскидывался и, открыв страницу в пятидесятитомном БСЭ, стучал в карту толстым крепким ногтем, чуть огибавшим фалангу после фронтового ранения: «Ты посмотри, крошечная страна!..» Он гордился своими фронтовыми товарищами, создавшими армию Израиля.
Однако еврейская традиция в целом его не воодушевляла как что-то внешнее и ненужное… Выяснилось, он всё знал, но его, человека мира, отпугивала не религиозность даже, а сепаратизм и, можно сказать, настойчивая сегрегация традиционного еврейства. Своим же кровным родством с древнейшим народом отец гордился и радостную открытость трагическому нашему миру, несгибаемый романтизм носил в крови. Для ликования ему не нужно было поводов, он и так был полон счастьем жизни! Даже на Колыме в мороз, от которого лопалось железо, он пил меньше всех. «Миша, выпей!» – ​«Зачем? Мне и так хорошо!»
И меня отец воспитал так, что я, зная с рождения, что я еврей, до комизма не воспринимал оскорблений национального толка. Меня просто не могли оскорбить, обозвав «евреем». Хотя… дрался, было…

А коль всё же до моего личного еврейства, то что?.. Когда мне впервые положили на руки внука, легчайшего игрушечного мальчика, я прижал его к сердцу и, не зная почему, запел: «Афун припечек брента фаирыл...» И ещё мне подарено слово, которым отец награждал не только лакомства, но всё, что возбуждало в нём мальчишеский восторг: «Это же цимес!»

Ojfn pripečček brent a fajerl
Un in  štub iz hejs,
Un der rebe fernt kleine kinderlex
Dem alef-bejs.

Refren:
Zet žže, kinderlex, gedenkt ž že, tajere,
Vos ir lernt do.
Zogt žže noxamol un take noxamol:
«Komec-alef» – ​«o»!

Az ir vet, kinder, elter vern,
Vet ir alejn faršštejn,
Vifl in di ojsies lign trern
Un vifl gevejn.

Refren.

Lerent, kinder, mit grojs xejššek,
Azoj zog ix ajx on.
Ver es vet fun ajx kenen ivre,
Der bekumt a fon.

Refren.

Ojfn pripečček brent a fajerl
Un in š štub iz hejs,
Un der rebe fernt kleine kinderlex
Dem alef-bejs.

В печке горит огонь,
в доме тепло.
Рабби учит маленьких детей алфавиту.

Смотрите дети, запоминайте, милые,
то, что здесь учите.
Скажите раз и ещё раз, повторите за мной:
«Комец-алэф» – ​«о»!

Когда вы, детки, станете взрослыми,
вы поймёте,
сколько слез в этих буквах
и сколько страданий в посланиях.
Учите же дети усердно,
я вам говорю,
и лучший получит награду.

В печке горит огонь,
в доме тепло,
рабби учит маленьких детей алфавиту.
 
 
algref

Мы прожили в Иране неделю по приглашению организаторов фестиваля "Театров для детей и юношества", проходившего в столице провинции Хамадан. Пять дней жили в Хамадане и полтора дня в Тегеране, в гостях у нашего друга, преподавателя университета. Надо сразу сказать, что в Иране проводится немало международных театральных фестивалей. Жизнь в сегодняшнем Иране спокойна и многообразна.

Вот несколько наблюдений из Иранской жизни...


Собственный пояс времени. Первое, с чем сталкивается еще в аэропорту прилетевший из России пассажир  – так это странное время, которое показывают часы аэропорта. Сначала, увидев, что первые встреченные тобою часы спешат на полчаса, ты спокоен, тем более, что у нас в отечестве ни одни настенные часы не показывают одинаковое время. Пока все нормально. Но когда обнаруживаешь, что и вторые, и пятые часы аэропорта обгоняют твои на тридцать минут, начинаешь нервничать. Летели на восток, ну да, другой пояс, на час, на два, как положено: значит, мои встали?.. Идут... Хватаешься за телефон, за айпад... Нет, твои идут точно... Что же это?!

Да, господа! Время в Иране рознится с европейским не на час или два, как должно бы быть в этом поясе, а на полчаса или полтора, по летнему-зимнему времяверчению...


Паспорт-контрол. Второе иранское затруднение, не описанное путеводителями – давка у паспортного контроля. Страшная давка. Паспортный контроль организован так, что очередь к пропускному окошку растягивается на два часа. При этом, иранские граждане тоже стоят по часу, не меньше. Объяснить это нечем, просто такой способ работы.

Хотя, возможно, большим очередям на пропускном пункте есть объяснение. Дело в том, что в Иране можно получить визу на месте, по прилету. Очереди скапливаются из-за тех рейсов, что прилетают из Стамбула и других стран, откуда могут прибыть арабские беженцы, не оформлявшие выездную визу... Возможно, в этом все дело...

Расписные стены. В Иране любят расписывать стены. Не бездумные граффити, а серьезные  картины, пейзажи, орнамент. Вопреки нашему представлению о мусульманских запретах изображать людей, множество скульптур разнообразнейшего стиля и качества. Практически любой свободный участочек или газон украшен скульптурной работой – от вполне реалистических до абстрактных и символических: бюст философа на углу сквера, памятник корове у шоссе, слаломист в красном костюме, мчащийся по вертикальному столбу вниз, бабочка из прорезного металла, арабское изречение в объеме и проч. В Тегеранском сквере видели скульптуру: кто-то бронзовый несет белое облако, а в облаке сидит человек и читает книгу...

Драйвинг. Вождение автомобилей в Иране, то, что называется "драйвинг", – статья особая. Трудно предположить, что эти водители когда-нибудь сдавали экзамен. Правда, на красный свет они останавливаются, но это, пожалуй, единственное правило, которое соблюдается более или менее. Благо, что светофоров в Хамадане мало. Собственно пешеходный светофор, то есть светофор с "человечками", в Хамадане, кажется, всего один, нам его показывали специально. Совокупность пешеходов и водителей представляет собой жуткую кашу. "Зебры" не найти, хоть пройди всю улицу, причем не важно, широкая улица или очень широкая. Пешеходы идут, куда хотят, водители едут, куда хотят, и перед пешеходом не притормаживают, а наоборот, выжимают газ и стараются его объехать. Сначала это напрягает, потом приспосабливаешься, и ничего... У нас бы при таком драйвинге постоянно слышался бы визг тормозов и ругань, здесь ничего такого не слышал ни разу. Никто не тормозит, просто стараются проскочить мимо друг друга. И удается! Изощренной ловкостью отличаются мотоциклисты, которые ездят поперек всего и по тротуарам тоже. Очень много такси, хотя, понятное дело, удовольствие недешевое. Но иранцы пешком ходить не любят, наше желание пройтись пешком от гостиницы к рынку вызывало удивление. Идти 20 минут. Ехать на такси – пятнадцать. Это из-за пробок и объездов, машины прямо не ходят.

Но если говорить об умении водить автомобили, то иранские водители дадут нашим стократную фору. Они ездят и не сталкиваются в таких условиях, в которых наши люди не смогли бы ездить и не сталкиваться. Гоняют по горам, успевают объехать мотоцикл, пересекающий дорогу по диагонали в обратном направлении, уворачиваются от столкновения, разговаривают по телефону – и все на машинах самого разного достоинства. Из Хамадана в Тегеран 350 км мы ехали пять часов на вип-такси сплошь обклеенном скотчем по кабине.

Довольно много за рулем женщин и в черном хиджабе в том числе.

И вот что ещё... Под окнами нашей гостиницы в Хамадане, специальной гостиницы для иностранцев, с расписными потолками и мягкими креслами, располагался обширный сквер с мавзолеем. И еженощно по кругу, описывающему сквер, носился эскадрон автомобилей, переполненных орущими от радости жизни молодыми парнями!.. Каждую ночь!

Переводчик Зари. У Зари телефон всегда в руках, она постоянно в интернете или на связи, очень любит фотографироваться, непрерывные селфи. Невероятно общительная и услужливая. Помогала всем, вокруг нее куча народу: индийцы, итальянцы, немцы, африканцы. Мы ее часто отпускали, хотя были главной ее темой. Или приходилось бы ждать.

Женщина она очень раскованная, черные костюмы, но в обтяжку, полгода назад вышла замуж, тридцать лет. Показывала фото свадьбы – европейский наряд. Имеет собаку и говорит, что детей пока не хочет. <>

Новое поколение. Учительница английского в школе и колледже. Не смущается, подает руку, хотя женщинам не положено, но обнимается только с женщинами, тут это очень строго. Ей и Лене на нашем уличном выступлении одна полная дама сделала замечание, правда, на самое ушко, что платок слишком открыт – пришлось натягивать. К публичным выступлениям особые требования, а замечание было сделано в самой корректной форме и из доброжелательных соображений.

Мы с ней подружились, она ходила с нами по рынку в поисках сувениров, устраивала наши поездки, показала путь к мавзолею Эстер, к "камню Дария", то есть специально выполняла наши желания. И, кроме того, мы провели с ней десяток интервью. Сначала она честно переводила мне с фарси на английский вопросы, затем мои ответы с моего ломаного английского на фарси, но когда мы оба уяснили, что вопросы однотипны, я предложил ей поступить так: "I will speak in Russian and you say what you want". Она согласилась, и мы оба очень веселились!

Хиджаб. Хиджаб – скорее не одежда, а правила, по которым одеваются, дресс-код. Согласно шариату, то есть мусульманскому законодательству, женщина должна носить одежду, скрывающую тело до кистей рук и покрывать волосы. В Иране это установлено государственным законом. Однако жизнь богаче схемы. Иранские женщины, миловидные и круглолицые, как и все женщины мира обожают себя украшать. Яркие губы, наведённые брови – вроде бы, все скрыто платком, ан нет! Цветные, иногда очень яркие накидки в сочетании с цветными платками, узорчатыми шалями великолепны. <>

Что до одежды мужчин, то она всякая. Ношение головного убора не обязательно, и хотя в провинции мужчины коротких рукавов по большей части не носят, в Тегеране уже на эти мелочи внимания не обращают. 

Большой стиль. В последний день фестиваля "состоялось торжественное собрание", как писали когда-то в советских газетах. Сходство "большого иранского стиля" с "большим советским" поразительно. Фестиваль, как мы окончательно поняли на этом собрании, был праздником именно иранских театров, демонстрацией именно их "достижений", а мы, иностранные гости, были украшением праздника, одним из блюд. Так, наверное, чувствовали себя иностранные гости и на наших советских фестивалях. Радушие хозяев бесконечно, все для гостей, но все же они немного в стороне, чуть отделены.

Торжественная часть, молитва, гимн, песня о Родине, киноряд с видами Ирана, награждение призеров, жюри в ряд на сцене, песни о войне и против войны, приветствие духовного руководителя, – все, все это так мне знакомо!

Милитари. Иран окружен врагами – это часть идеологии. Отсюда следуют два знакомые мне по СССР идеологических вектора: укрепление и прославление армии и ее боевых подвигов и "борьба за мир". На стенах, куда ни глянь, сцены боев, иранские воины в камуфляже с калашниковыми в руках, портреты героев, горящие самолеты, танки и проч. Включил как-то в Хамадане телевизор: песня, видеоклип... Идут два усталых воина по горной пустыне, вода кончилась, падают на землю... А за ними наблюдают в бинокли "наши" из джипа и злобные арабы с верблюдов. Арабы скачут на верблюдах с саблями наголо, срубить воинам головы, на то есть видеонамек, но наши на джипе поспевают быстрее, арабы разворачиваются и ускакивают в пустыню. В конце песни молитва... Самое ужасное в этом всем то, что шиитский Иран действительно противопоставляет себя арабскому суннитскому миру. А война с арабским Ираком, которая длилась восемь лет и принесла Ирану 500 тысяч смертей, не забыта и не прощена. Но война-то так долго длилась из-за того, что отбив свои земли у Иракских захватчиков, Иран сам много лет пытался забрать у Ирака важнейший нефтяной порт.

Гостеприимство. Иранцы – чудесный доброжелательный гостеприимный сердечный народ. Очень, ну просто очень любят фотографироваться с приезжими и без надежды получить фотографию – гость приносит удачу! Если у кого-то в руках хлеб или фисташки, а ты спросишь, как пройти, то сначала тебя угостят хлебом, фисташками и всем, что есть, а потом уж ответят на вопрос. Это совсем не значит, что на базаре тебе все отдадут даром, тут все, как положено, надо торговаться, хотя торгуются не жестоко и цену сбить в несколько раз не удается. Даже несмотря на то, что мы спрашивали о скидке на фарси: "Тахфиф мидин?"

К нам часто подходили с вопросом: откуда мы и надо ли чем помочь? Узнав, что мы из России, трясли руку: "ПутИн! ПутИн!" – с ударением на последнем слоге. Некоторые говорили про себя – я из Курдистана, то есть самоидентификация очень важна. Вечером мы как-то шли по базару, пекарни уже все закрылись, и мы, купив винограда, никак не могли купить "сангякь" – особый сорт лепешки, печеной на камнях. Забрели в какую-то малюсенькую пекарню... что хотите? Сангякь? Здесь нет, пойдемте я покажу. Пошли с провожатым, пекарня закрыта, провожатый вошел и стал объяснять. Нет, хлеба нету, еще поговорили, и пекарь поднял покрывало и достал для нас, так сказать, бракованный хлеб, который не подлежит продаже и отдается нищим. Это угощение. Мы были довольны.

Хлеб. В Иране пекут очень древние сорта хлеба, разнообразные лепешки и лаваш, в основном пресный, тонкий. Свежий с огня хлеб вкусен невероятно. Здесь, в горах Северного Ирана, Николай Вавилов нашел предка пшеницы – родина пшеницы здесь! Такой хлеб, как мы ели, в этих местах пекут несколько тысяч лет. От начала цивилизации. Невероятно. И покупатели ждут свежеиспеченного хлеба, который раскаленным выкладывают из древних печей на решетки, и тут же все раскупают. Кроме лепешек знакомого вида мы видели особый хлеб кочевников: огромные овальные пластины ростом до пояса стояли на полу вертикально. Камень, невозможно даже грызть, только размачивать.

Иранская кухня проста: чечевичный суп даже на завтрак, рис белый или с шафраном припеченный, мясо тушеное до такой степени, что разнимается ложкой… Поэтому стол сервирован ложкой, универсальным инструментом, и вилкой – в помощь, а нож вообще не нужен. Кебабы, то есть гриль, мясной, рыбный, чикен, йогурты, иранский сыр, по нашему просто брынза, очень вкусный, варенье, в ресторане на шведском столе всегда яичница и вареные яйца. Все очень свежее и вкусное. Еще оливки, финики очень свежие мягкие, как пастила, мед. Хлеб и чай только утром, в обед и ужин хлеба не допросишься, я приносил на обед хлеб в кармане, говоря, что русские без хлеба обедать не могут. И в обед горячие блюда приходится запивать холодной водой или газ-напитками, которые здесь все до кучи называются "пепси".

Что удивительно – отсутствие фруктовых развалов. На базаре в том числе. Фрукты, конечно, есть, но не горы, возможно просто не сезон, мы же были в октябре. И недешевые фрукты, а орехи так очень недешевые. Мешки фисташек и миндаля всех видов, но новость для нас – сырые фисташки, которые продаются прямо с тележек, розоватые горы мелочи. И пряности… Что пряности? Запахи я описывать не умею, другой воздух… Но здесь не только запахи, здесь фантастическое разнообразие цветов, форм, требующих подробного и кропотливого описания…

Сластей множество, но редкостью и, в каком-то смысле, гордостью считается "сухан" - хрупкая зеленоватая фисташковая лепешка, напоминающая одновременно халву, козинак и миндальное печенье.

Поскольку в Иране выпивка запрещена законодательно и недвусмысленно, то здесь никому и в голову не придет, закон нарушить. Спиртного нет. (Однажды увидел в коньячных бутылках янтарную жидкость, и на мой недоуменный и радостный кивок получил ответ – "мед".) И забавно наблюдать здоровенных мужиков на скамеечках, перед которыми вместо кружек с пивом и развала бутылок стоят вазочки с мороженым. (Кстати, иранское мороженое особого сорта, тягучее и плотное, вкуснейшее.)

Омар Хайям и Гоголь. Иранская интеллигенция прекрасно образована. Если я навскидку могу назвать три имени, писавших на фарси: Омар Хайям, Фирдоуси и Абу Сина, то иранцы в разговорах перечисляют с десяток русских деятелей культуры: кроме Толстого, Достоевского и Чехова, еще и Гоголя, Пушкина, Лермонтова (!), Маяковского, Эйзенштейна и Тарковского – это все без подготовки, подряд. Один из наших новых знакомых поставил в своем театре Чеховские рассказы, другой говорил, что "Мертвые души" – это великая книга об Иране.

В Тегеране мы посмотрели два музея: Археологический и Современного искусства. Оба великолепны. В музее археологии, кроме основной коллекции, мы посетили выставку "Пенелопа", привезенную из Рима, на которой кроме собственно греческой скульптуры были представлены иллюстрации Шагала к Одиссее.

В Хамадане мы смотрели раскопки древних Экбатан, столицы Мидийского царства, и мавзолей Эстер и Мордехая, гробницу тех самых библейских персонажей, жизнь которых описана в Книге "Эсфирь". Должен сказать, встреча с Эстер (Эсфирь) была серьезным потрясением.

Еще одно потрясение я пережил при встрече с древнейшей надписью, выбитой в камне лет за пятьсот до нашей эры. Дело в том, что я читал об этой надписи в скалах, в пустыне, когда мне было лет семь, восемь. И она с детства присутствовала в моей жизни как легенда, как образ древности. Мог ли я, советский школьник, вообразить себя рядом с этим серым гранитом? Но мучило меня вовсе не это... Я целую жизнь не мог понять: почему Дарий приказал выбить надпись, да еще на трех языках в пустыне? И вот теперь я знаю, что не в пустыне вовсе, а у водопада, у источника воды, у которого пересекались древние дороги...

Письменность. Когда ты собираешься ехать в такую страну, как Иран, то ты заранее готов к тому, что многого не поймешь. Например, не сможешь прочитать названия улиц, поскольку не известно, будет ли на улицах хоть что-то написано по английски. Ты готов к тому, что поймешь мало, но ты точно знаешь, что уж в номерах домов и телефонных номерах разберёшься, ведь в Иране, хоть язык и фарси, но алфавит-то арабский, а тебя со школы учили, что европейцы используют арабские цифры... Так вот, друзья, все наоборот: все надписи на фарси дублируются латиницей, а цифры, написанные истинно арабскими цифрами – нет! Более того, когда ты кое-как научишься распознавать цифры, например, пятерку, похожую на сердечко острием вверх, или тройку как трехрогую вилку, то обнаружишь с изумлением, что номера машин или телефонов записаны иногда в европейской традиции – слева направо, а иногда в арабской – справа налево!

Риаль и томан. Риал, произносится мягко: "риаль" – основная денежная единица Ирана. Бутылка воды стоит десять тысяч риалей. Один доллар при нас стоил тридцать три тысячи. Две прекрасных маленьких керамических чашечки в сувенирном магазине стоили 45 тысяч, а стакан свежевыжатого гранатового сока пятьдесят тысяч и ни копейкой меньше. Самая маленькая монета, которую мы видели – тысяча риалей, наиболее ходовая купюра в десять тысяч. Монеты используются редко. И в этом всем можно разобраться довольно быстро. Но вас подстерегает нежданная опасность: иранцы редко считают деньги в риалях, иранцы считают в томанах (туман, томан... звук средний между "о" и "у"). Томан – десять риалей. Но цена называется числительными, в которых "тысячи" опущены. Таким образом стакан сока в 50 тысяч риалей стоит пять тысяч томанов, которые звучат просто, как "пяньдж томан", пять томанов. Так что держись, неопытный покупатель! Всегда переспрашивай, в чем названа цена. И не показывай денег заранее. Не принято.

Петрушка в Хамадане. Пару слов о нашем Петрушке. Представьте себе: вот вы едете в Иран и должны на улице играть русского Петрушку. Будут иранцы смеяться? Вам видится полный провал... Но мы подготовились: запаслись кучей сувениров (знаете нашу визитку с пляшущим Петрушкой?), книжки, директору фестиваля я привёз фирменную коробку спичек со сценами образцовских спектаклей на этикетках. Кроме того, для нашего друга Пупак Азимпур, которая и организовала нам эту поездку, с которой мы, кстати, встречались на конференциях в разных странах и давно подружились и у которой гостили в Иране, так для неё, для её коллекции сделали Петрушку с пищиком и дубинкой. Сами видите – подготовились. Но это не всё. Друзья для нас специально нашли классного специалиста по фарси, который перевёл нам основные фразы спектакля, учил произношению и дал бесценные советы о быте иранцев.

Фразы типа: "здравствуйте" – "салам", "спасибо" (самое лёгкое слово) – просто "мерси" и "нельзя ли скидку? " – "тахфиф мидин?" (между прочим, пишу по памяти) – я записал в книжечку. А фразы из спектакля "тамашагяране азиз", "пезешьк" и "кучулю" ("дорогие зрители", "доктор" и "малыш") напечатал на листке в двух экземплярах – на ширму для себя и внутрь ширмы для Лены.

Играя иранской публике на смеси русского, английского и фарси, мы еще раз убедились, что Петрушка вне национальностей, что публика Ковент-Гардена, Бостона, Нюрнберга, Хамадана, Невского проспекта и деревни Давыдово смеется в одних и тех же точках комедии... И как же хорошо на душе от этого!.. Некоторые слова сверхинтернациональны, например "пи-пи!" и "а-а!" для маленького Петрушки. Кстати, появление маленького Петрушки-сыночка после танцев с Матрёной я объяснил так: "Афтер дансинг – Петрушка кучулю!.." – что в Иране, где публичные танцы женщинам строжайше запрещены, имело специфический смысл. Дамы в черных платках с радостью приняли мой намёк, заулыбались и закивали друг другу...

Наши сувениры были приняты по-разному, но забавная история вышла с образцовскими спичками. Директор, высокий и статный, принял коробку и, поблагодарив, заговорил о том, что они нам очень рады, но мы должны помнить, что в Иране особые традиции публичных выступлений, что следует придерживаться и уважать, и дальше в таком же духе на пятнадцать минут. Видно было, что это наболевшая тема, возможно, уже были прецеденты... Я поклялся, что у меня и в мыслях нет и что мы приложим все силы...

На следующий день мы поставили ширму в означенном месте в означенное время, но выяснилось, что иранцы, которые работают еще медленнее нашего, забыли и о микрофонах и всяком таком, об чем переписывались несколько месяцев, ничего не подготовили и только сейчас, за пятнадцать минут до начала засуетились. Да и публика не очень спешила к началу представления. Надо было что-то делать, хотя бы собрать публику. Я говорю Лене: "Выходи и пой!" – "Может, не надо?" – "Пой!"

Лена вышла и запела. И публика мгновенно начала подтягиваться. Мы ничего не заподозрили. Сыграли спектакль, дали пятерочку интервью, полный успех!.. И только на следующий день, когда мы уже снова стояли на сцене, к нам по очереди подошли четыре человека разной степени начальственности и дружески, но настойчиво предупредили: женщине петь на площади, да еще с музыкальным инструментом, строжайше и законодательно запрещено! Таким образом, что стало со спичками, я не знаю. Может директор их в бешенстве растоптал?

А представление наше действительно имело успех. Одна дама из Австрии сказал так: "Я не смогла увидеть вашего представления, но здесь все говорят, что это гениально!" Мы за такие добрые слова подарили ей нашего пляшущего Петрушку на визитке. Кстати о визитке. Зари, в последний день работы попросила семь визиток-петрушек для папы, мамы, брата, детей брата и маленькой сестры. Я перепугался, что у меня уже не хватит, обшарил карманы, нашел и радовался. Более того, по этой визитке нас узнавали люди, видевшие нас раньше, где-то в других странах, не вру. Но наибольший успех маленький Петрушка имел, вы не поверите, у таксистов! Я подарил визитку одному в самом начале хамаданской жизни, и с тех пор каждый таксист, выключая мотор, оборачивался и знаком просил маленького Петрушку. Согласитесь, что такая любовь народных масс может вскружить голову!..

Иншалла. "Как Бог даст!.." Любимая фраза иранцев. Даже в официальные документы её вписывают. Иншалла! Побывав в Персии, вы не можете не полюбить эту страну. И, конечно, возмечтаете вернуться сюда... Что ж, тут уж как Бог даст. Иншалла.

 
 
algref
27 August 2014 @ 03:03 pm
Весной, через несколько дней, как мы отметили девяностопятилетие мамы, она умерла. Семейное горе я не стал бы выносить людям, когда б жизнь и смерть мамы не были бы так сплетены со всеобщей нашей историей.

Мама родилась в 1919 году во время обстрела Мариуполя кораблями черноморского флота, перешедшими на время под флаг Махно. Отец моей мамы Макар был печником из крестьян курской губернии, которого в Мариуполь забросили Первая мировая и гражданские войны, мама Ефросинья была из рыбачек. Ефросинья родила Макару двух девочек и мальчика, старшую Марию, Мусю, мою маму.

Бабушка Фрося, как большинство жителей многонационального южнобережного котла Российской империи, была смешанных кровей: какой-то долей украинкой, какой-то гречанкой, полькой... кстати, грек наградил все потомство большим носом.. Но маму почему-то записали украинкой. Возможно, лишь по той причине, что Мариуполь был отделен Украине. В общем, в те времена вопросом национальности никто в семье особенно не заботился. В последствии и я стал украинцем согласно советскому паспорту.

Мама училась в хорошей школе Мариуполя, хотя жила далеко от центра, в комсомольской юности была пионервожатой и даже носила сумку с противогазом, имеется такая фотография в семейном альбоме. От других девочек ее отличали рыжие конопушки и невероятная синева глаз, которой пленился в конечном счете и мой отец, вернувшись с фронта...

Войну мама встретила в Мелитополе на следующее утро после студенческого бала, на котором кавалер упустил ее в крутом па, и она проехалась на попе по диагонали актового зала... На фронт мужской курс тракторного института уходил полным составом, а три девочки этого курса оставались в тылу, как тогда думали. Курс строем проходил перед девочками, и каждый целовал их, как иконы.

Немцы взяли Мариуполь без боя, город стоял вдали от магистральной линии. ...моя двоюродная бабушка Поля до конца дней не могла спокойно слушать немецкую речь - плакала. Немцы провели по городу пленных матросов, скрученных друг с другом колючей проволокой, под автоматами, со взбесившимися собаками по периметру. Матросы срывали тельняшки и бросали под ногиИх погрузили на баржу и затопили. Когда матросы прошли, улица осталась покрытой ковром окровавленных тельняшек и черных бушлатов... Такую же картину Мусе довелось увидеть еще раз в другие времена: зэки, амнистированные в пятьдесят третьем году по смерти Сталина, взбунтовались, бунт жестоко подавили, а зэков провели по Магадану в порт в окружении конвоя и собак. Зэки срывали черные бушлаты, серые ватники и бросали под ноги...

Но боялись в Мариуполе все же не немцев, а полицаев. Дважды Муся стояла на краю жизни: разыскивали тех, кто расклеивал ночами сводки Совинформбюро, написанные от руки под копирку. Дважды время останавливалось: полицай встает на табурет и снимает с печки коробку с елочными игрушками, в которых спрятаны лампы радиоприемника... полицай берет невесомые истертые фиолетовые листочки - что это? - в пачке между копирками, по которым обводились девичьи вышивки, хранились и другие - с запечатленными на них текстами листовок... И оба раза Господь отводил глаза палачам. Расстреливали во дворе у яблонь.

Освободили Мариуполь тоже без боя... В затаившийся, будто вымерший южный город, хоронившийся по погребам и огородам от немецкого угона, с ходу вошли танки... Тишина и рокот моторов... Наши..? «На-ши-и!!!»... И река, море, океан цветов..! На танках сидели усталые бойцы, совсем дети, темнолицие, раскосые, чумазые... Их обнимали, целовали, заглядывали в лица, совали какую-то еду... Наши!

О годах оккупации не говорили вслух, и мать вне семьи не говорила. В последний год войны она родила девочку, мою сестру, имя которой выбирали все - родственники и соседи, жили очень тесно. Девочку назвали Элеонорой.

Диплом Муся защищала в Москве, где жила на Арбате в комнате у сестры своего ближайшего соседа по Мариуполю. Здесь ее и увидел мой отец, только что демобилизованный с фронта. Свадьбу «сыграли», купив буханку черного хлеба, проходя мимо загса в Староконюшенном. Отец, горный инженер, с молодой женой и двухлетней дочерью поехал на Колыму добывать золото для страны. Возможно, это был спасительный шаг для семьи: над отцом, прожившим двадцатые года в США, встретившим на Эльбе американскую армию, нависла угроза отправиться на Колыму под конвоем. С собой в качестве валюты взяли махорку и мешок лука.

От золотоносного прииска у матери, южной девочки, остались два самых первых острейших воспоминания: замороженное огромными кругами молоко, которое кололи и носили в простынях, и праздничное открытие катка на Первое мая. В Магадане родился я, и, прожив несколько дней, чуть не умер от простуды, обо мне просто забыли, спасали мать, бившуюся в послеродовой горячке. На Колыме срок - десять лет, копейка в копейку, раньше не выбраться. Но можно остаться и навсегда: как и в оккупации - одно неловкое движение, неосторожное слово - и ты превращен в пыль.

Однако жизнь - не череда бед, рождались дети, были праздники, розыгрыши, цветы. Мать вырастила, в нашей магаданской барачной комнатке в четырнадцать метроврозовый куст из черенка, чудом найденного в снегу в тридцатиградусный мороз. Но в этой же комнате рос в кадке и огромный фикус! (А проживали в комнате, между прочим, пять человек, и здесь же за занавеской помещалась тумбочка с примусом и ночное ведро...)

Мария Макаровна всю жизнь проработала на автобазах и около машин экономистом, я помню эти огромные листы с бесконечными цифрами. Экономист - важнейшая фигура социалистического предприятия - он подгонял реальную выработку под План, но так, чтобы показать прирост не больше пяти процентов: меньше - лишат премии, больше - увеличат план. Она и ночами считала и пересчитывала: месячный, квартальный, годовой... Тридцать лет! И как же мне жаль, до слез, этих в пустую растраченных сил живого человека..!

Последние годы мама жила у Эллы в семье из четырех женщин четырех поколений: мать, дочь, дочь и дочь. Вместе, на диване в ряд, они представляли трогательное зрелище неразрывности жизни - от старости к сияющему в шелковых кудрях младенчеству. Сногсшибательную синеву глаз мама сохранила до последних лет.

Мама вязала, как и ее мама, бабушка Фрося, только бабушка вязала белые кружева из ниток, а мама вязала «в цвете». И когда к концу жизни появилась возможность вязать из красивой шерсти, а не из распущенных сношенных вещей, она начала составлять яркие своеобычные композиции: одеяла, пледы, платки, которые дарились друзьям в разные улицы, города и страны мира. Больше всего мама боялась, что у нее кончится шерсть. У нее была своя неприкосновенная территория, комнатка в одну кровать, и она уходила туда беседовать с фотографиями. Ясность памяти и мысли она сохраняла до последнего года жизни.

Но  странное дело, чем ближе к вечности она подходила, тем мысль ее глубже погружалась в детство... Из воспоминаний ушла война, многие годы бывшая доминантой такого рода, что любые разговоры сводились в конечном счете к ней, ушла Колыма, даже мой отец занимал все меньше и меньше мыслей. Но пришли воспоминания об ее отце, печнике, о том, как он приносил мороженое, возвращаясь летним вечером с работы, как однажды, после ремонта печи на карамельной фабрике, вернулся домой вымазанный карамелью с головы до ног, и Фрося растворила карамель со всей его одежды и сапог, а потом выпарила, и каждый из детей получил по невиданной конфете - янтарному леденцу, величиной с кулак. ... ей снился страшный индюк, увиденный впервые у бабушки в курской деревне, куда ее крошечную вывезли, спасая от голода...

Мама живо интересовалась политикой и сериалами, но... Но в Киеве случился «майдан»...
Она слушала новости сочувственно относясь к киевлянам, но вдруг увидела молодых людей в полицейской форме и закричала: «Полицаи! Почему полицаи..?!» С этого мгновения началось резкое ухудшение.
Она на время как будто впала в забытье, а потом вдруг заговорила по украинки..! Она заговорила на другом языке! «Почему, мама, почему ты так говоришь?» Никто в семье, ни Фрося, ни Макар, никто в ближнем кругу, зная украинский, никогда не использовал его, как домашний язык, и вдруг..! «Прэ и прэ...» - ответила мама. Что случилось с ее сознанием никто не знает. И угасала она очень быстро.
Она лежала с полными слез глазами, взяв кого-нибудь из нас за руку и молчала. А через три дня после того, как мы собрались к ней на ее девяностопятилетие, тихо отошла.

И удивительное дело: ее, никогда не покидавшую пределы Союза, отпевали по всему миру, даже на другом континенте..!
 
 
algref
В интернете с  недавнего времени работает замечательный образовательный портал "Универсариум".
Публикуются лекции по различным темам в очень удобном формате - приблизительно по 15 минут, небольшими дольками.
Григорий Заславский читает там курс по истории русского театра, очень интересный.
http://universarium.org/courses/info/315
Внутри этого большого курса есть лекция по истории народного театра кукол: "Русский Петрушка и Рождественский вертеп." В этой лекции, в качестве собеседника Г.Заславского выступает ваш покорный слуга, то есть я.
Перед тем, как решиться опубликовать эту ссылку, я послушал, что мы там наговорили... Ничего, интересно.
Так что рекомендую.
ваш АГ
PS
Должен внести дополнение: я нашел эту лекцию по ссылке http://universarium.org/courses/info/315#collapse3
но посмотреть ее без регистрации в Универсариуме не сумел. Возможно, есть какой-то обходной маневр, но мне пришлось зарегистрироваться в качестве слушателя, чтобы посмотреть собственное интервью.
Приношу извинения за неудобства, но кажется, что лекция вполне достойная...
ваш АГ
 
 
algref
11 March 2014 @ 06:15 pm
Таким Нью-Йорк увидел мой отец сто лет назад...
://samsebeskazal.livejournal.com/290924.html
 
 
 
algref
21 November 2013 @ 11:35 am
Решил восстановить свои контакты с ЖЖ.
буду писать с ipad.
Год почти потратил на его освоение и освоения фейсбука.
неоправданно много времени и сил отнимает....
попробую еще раз...
 
 
algref
07 January 2011 @ 11:19 pm
Я очень редко пишу в ЖЖ и вообще его посещаю.
Но случайно обнаружил новую запись Виктора Шандеровича об антифашистском митинге на Пушкинской площади.
Я написал в комментарии письмо Виктору, но комментарии отключены.
Не знаю, может быть это и неправильно, но я решил опубликовать письмо на своей странице.
Вообще-то, по данному поводу надо бы написать что-то более обстоятельное.
Но жанр ЖЖ иной.
Просто краткая реплика...

Уважаемый Виктор, простите, не знаю отчества.
Я приходил на митинг, организованный Вами на Пушкинской.
Вообще-то на публичные акции я не хожу, но здесь был особый случай, и, кроме того, вы приглашали, так сказать, лично.
В каком-то смысле я был делегирован семьей.
На митинге я не мог присутствовать все его время, я работаю в маленьком театре кукол, надо было спешить на спектакль, и через час я площадь покинул, но за то время, которое я пробыл на площади, знаете, что меня более всего порадовало и огорчило?
Огорчила численность митинга. В Москве, по моим понятиям, площадь должна бы лопнуть! Антифашистский митинг!
А порадовало, как ни странно, поведение милиции. Не знаю, что было дальше, но я видел вполне вменяемые, и я бы сказал, сочувственные лица. Не знаю, кто-нибудь похвалил ли милицию за работу, но мне показалось, что с милицией можно и нужно разговаривать. Нельзя их все время унижать. Там, ведь, молодые ребята. Сделал хорошо, надо поблагодарить.
Я-то сам старик, пенсионер... у меня под окнами их какой-то колледж. Симпатии ребятишки, которые курят у моего подъезда, не вызывают, шпана, но с ними надо разговаривать. А на митинге я видел открытые лица...
Правда, то, что они учинили через неделю!.. Ну что тут скажешь?
Уважаемый Виктор, я намеревался написать еще что-то, но не уверен, что моя записка дойдет до вас. Вы, ведь, комментарий отключили. Что правильно. Ежели ответите, то хотел бы обсудить с вами одну идею.
Ваш Александр Греф.
 
 
algref

… Как-то, а с Ирой мы были знакомы уже продолжительное время, я осмелился попросить ее расписать новый вертепный ящик.

Она отнекивалась тем, что объемных вещей никогда не расписывала и вообще не представляет каким должен быть Вертеп. Рождественский вертеп – это такой красивый шкапчик, говорил я.  Расписывается не по канону, такого нет, а так от души для праздника! Обычно мастеровые писали либо орнамент, либо библейские сцены: рай, ад, избиение младенцев, волхвов…  Но ничего этого не надо! Нужно вот что… Представь, ты сидишь в жарко натопленной горнице у печки и ждешь вертепщиков, ты маленькая еще, усидеть трудно, выглядываешь в замороженное окошко, прислушиваешься к песням у соседних дворов… и вот оно – скрип снега на крыльце, громкие радостные голоса, ты бросаешься с лавки к дверям и…  вносят вместе с паром с мороза расписанный, как чудный ларец, вертеп! И самое главное, видишь ли, говорил я, вертеп освещается свечами, и написать все это нужно так, чтобы создалось ощущение, будто он светится сам!

Удивительно, но мои невнятные объяснения вдохновили Ирину - она взяла сколоченный мною ящик к себе в мастерскую. Месяца через три Ира привезла в наш театр готовую работу. Заметно волновалась. Привезла на своей новой красной праздничной машине, которая так нравилась и ей самой и всем, кто ее видел. Той самой машине.

Мы раскрыли вертеп…

…будто тихонечко, когда все спят, продышал окошечко в оледеневшем стекле и увидел ночную церковь с погашенными уже огнями… тихо… и Все ждет праздника! А в доме жарко! Красными цветами расписана беленая печь! Или, может быть, кто-то заглянул с улицы в натопленный и праздничный дом?  Чудно, расписаны были и наружные боковины ящика и даже тыльная сторона. Когда закрывались дверцы вертепа, то ты оказывался на улице, все та же в снегу вдали церковь, и ночное Рождественское небо!

Этот вертеп ездит с нами и по России и по миру. И везде, где хотят услышать, рассказывает и о чудесном нашем морозном празднике Рождества, и об удивительном художнике Ирине Баклановой!

 
 
 
algref

Когда-то, теперь довольно давно, в редакции «Менделеевца», мы заговорили о некрологах, и Илья Абрамович кивнул мне, как делал, чуть наискось, мы сидели рядом: «Обо мне напиши ты!»

Я обещал. Жизнь казалась длинной. И вот пишу.

Мы познакомились на  майской демонстрации 1967 года. Вернее, не познакомились, а я его впервые увидел. Майских демонстраций он не пропускал, брал с собой дочь и ходил всегда в студенческой колонне. Мы были веселы настоящей весенней радостью, никто не знал еще, что Оттепель закончилась. Мне кто-то сказал, что вон тот дядька – доцент с кафедры, и я первокурсник, орал с упоением: «Да здравствует кафедра Процессов и Аппаратов!!!» Он блеснул сквозь очки – все, кто знает его, помнит этот веселый блеск – «Давай зачетку!»

Потом уже, через два года, были лекции, и я бегал со своего потока к неорганикам, которым везло, которым читал Сам Гильденблат!

А потом мы служили на одной кафедре и какое-то время были очень дружны.

Главное, что сделал Илья Абрамович в своей жизни, то, что он сам считал главным, чему посвятил всю страсть недюжинной натуры, был курс «Процессы и аппараты химической технологии». Не наука даже, а именно учебный курс,  преподавание, лекции.

Он читал курс около 50-ти лет, и его лекции были одним из ярчайших впечатлений в Менделеевке для тысяч студентов. Он годами шлифовал не только содержание лекций, но способ изложения, добиваясь логической безупречности, обличенной в совершенную форму!  Примеры, цитаты, афоризмы, выписанные на библиотечные карточки, (причем надо знать Гильденблата – карточки были специальными, удобного размера, твердого картона, с перфорированным кантом!...) заключали в себе истинные сокровища знаний. Карточки эти помнят все, кто с ним сталкивался! Его лекционный и семинарский курсы были столь точны по форме, что молодые преподаватели кафедры часто начинали свою деятельность на кафедре с того, что просто копировали их. И потом уже через годы, изменяли «под себя», то, что Илья Абрамович называл «пропускали через кишки». (На самом деле он выражался более прямолинейно, но  оставлю для дам – «кишки».)

Говорят, что профессор должен создать свою научную школу. Илья Абрамович как будто не имел научной школы…  Но у него были ученики. И какие ученики! Заведующие кафедр Менделеевского университета, деканы, профессора и доценты, да и сам нынешний ректор слушали его лекции и учились по ним не только конкретной дисциплине, но профессии преподавателя.

Когда Гильденблату говорили, что ему следовало бы написать учебник, он отвечал обычно в том смысле, что он скорее последователь Сократа, а не Платона, Сократа, который не оставил письменных трудов, а жизнь положил на совершенствование методов устного убеждения.

Разговор вообще был его стихией. Столкнувшись с человеком на любом пространстве: лестничном пролете, переходе, коридоре, Илья Абрамович, как правило, заводил беседу, не важно длительную или короткую, но всегда существенную, по волнующему обоих вопросу. И даже пустячные в других устах байки, он передавал, как существенное, любуясь красотой формы. 

Казалось, он знал в институте всех. И интересовался людьми искренне, помнил очень многих, десяткам людей дарил подарки ко Дню рождения. Сотню женщин поздравлял с 8-м марта лично,  дорогой конфетой, которые в этот день оттопыривали карманы. На Новый год посылал тяжелую стопку открыток, и в каждой писал довольно длинное послание со вставками и фигурными скобками очень характерным лекторским четким почерком, уменьшая к концу послания «кегль» шрифта, как бы торопясь досказать...
Когда у нас с ним поздним вечером заканчивались лаборатории, а в те времена лабораторный практикум длился шесть часов, он вел меня в кулинарию на Горького и покупал "диагональный торт". То есть квадратный торт, который резали по диагонали, поскольку ось симметрии у квадратных тортов проходит из угла в угол. И просто сжирали от голода. К торту полагался не чай, а бутерброд с селедкой. Ибо, как говорил Илья Абрамович, гору сладкого нужно обязательно заесть кусочком "г..." Торт всегда покупал он, я был тогда ассистентом, а он доцентом. Он был веселым и щедрым...

Он был очень хорошим другом тем, с кем дружил. И надежным товарищем всем коллегам. И настоящим учителем тем, кого учил, помнил по именам всех, кого выучил, и входил в подробности жизни многих и многих. Любил и умел помогать, причем помогать без просьб – знал, что нужно сделать, и делал. Например, придя в больницу к товарищу, находил заведующего и добивался того, чтобы его коллега, представляющий огромную ценность для науки и Менделеевского университета, получил наилучшие условия лечения! Кто еще на это способен, спрошу вас? Он считал долгом проводить достойно ушедших коллег и приходил ко гробу и тех, с кем дружил, и тех, с кем при жизни отношения не сложились. И нас этому учил: человека надо проводить достойно!

И вот он умер. Мы, его ученики и товарищи, и те, с кем дружил не один десяток лет, и те, которые прожили с ним недолго, знали наверное и ничего другого предположить не могли – прощание с Ильей Абрамовичем Гильденблатом пройдет в стенах института, что для него самого это было важным обстоятельством и что только отсюда, из института, которому он отдал без изъятий всю свою жизнь, тело его отправится к месту упокоения.

И этого не случилось. Я не знаю причин и знать не хочу! Я знаю одно: выдающемуся своему сыну, профессору, Менделеевский институт отказал в этом праве! Многие из тех, которые хотели попрощаться с учителем и товарищем, были лишены возможности это сделать. Прости нас, дорогой Илья Абрамович! Склоните головы:  Менделеевка прощается со своим выдающимся сыном – Ильей Абрамовичем Гильденблатом!

 
 
 
algref
 

Все взрослые, которые окружали меня в детстве, воевали, или жили в оккупации, или трудились в сталинских лагерях. Я родился в Магадане в 1948 году.

 

Отец ушел в московское ополчение зимой 41-го, хотя имел "бронь", как тогда говорили, и, как главный механик завода, мог вместе с заводом уехать в эвакуацию. 22 июня в 6 часов утра он сломал ногу, подбегая к трамваю на Таганской площади, и о начале войны узнал в больнице. Возможно, эта случайность спасла ему жизнь, поскольку он не ушел в первое ополчение, которое почти целиком погибло, во всяком случае, он так считал.

Мать узнала о войне наутро после институтского бала, на котором ее, кружа в вальсе, упустил кавалер, и она прокатилась на попе вдоль огромного бального зала, под общий хохот. А наутро война. Тракторный институт Мелитополя был мужским, и когда ребята уходили на фронт, то весь тысячный строй проходил мимо нескольких провожавших его девчонок, прикладываясь к каждой, как к иконе… сотни и сотни поцелуев. Потом уж, когда некоторые из них вернулись, мало среди них было не увечных, большинство сильно раненные.

 

Отец прошел фронт от Москвы до Эльбы, где встретился с американцами, для чего переплыл реку на худой лодчонке. Он знал редкий в Союзе в ту пору английский язык, как родной, так как вырос в Америке, и пропустить эту встречу, конечно, никак не мог, за что потом отвечал в "органах". Он прослужил всю войну в штабах дивизии и армии, как специалист по ГСМ (горюче-смазочным материалам, без правильного обеспечения которыми, с места не двинулся бы ни один танк), и занимал полковничью должность, но офицерского звания так и не получил, и к орденам представлен не был. Он честно служил на том скромном месте, куда был поставлен. И меня учил, что для мужчины главное - стоять на том, где поставлен, и держаться, что бы ни случилось.

Моя мать попала в оккупацию в своем родном городе Мариуполе, где участвовала в группе сопротивления, прятала приемник, расклеивала листовки. Поскольку по известным причинам, документальных свидетельств подобной работы никто не хранил, то подтверждения деятельности группы, в которую она входила, были найдены лишь сорок лет спустя. Помню, многие годы матери приходилось оправдываться относительно своей жизни на оккупированной немцами территории.

 

Все, кого я знаю из старшего поколения, не любили вспоминать о войне, за очень редким, редчайшим исключением. Мужчины говорили так: то была очень тяжелая работа, и выживали те, кто относился к ней, как к работе. А женщины, начиная рассказывать, плакали, и… не заканчивали рассказа.

 

…Однажды, пятилетним мальчишкой, я увидел в толпе магаданского базара, среди ног прохожих, странного мальчика в тельняшке и бескозырке, торгующего семечками. Он был несоразмерно широк в плечах и большеголов. Подойдя купить семечек, я лицом к лицу столкнулся с матросом, обрезанным наполовину, торс которого стоял на обшитой в кирзу подушечке.  Он смотрел на меня в упор весело и страшно, в заломленной на макушку бескозырке.

Вот это и есть война моих воспоминаний.
 

 А что до победы, то мама рассказывала так.

Мариуполь оказался в стороне от главного направления нашей армии, немцы бежали, утаскивая, сжигая и взрывая все, что попадалось, угоняя население, и жители города прятались на огородах, в полях, в подвалах… И только прислушивались к тому, что творилось на улице… Грохот, лязг, грузовики, выстрелы и вдруг - тишина… Тишина. Сидели в яме на огороде. Дышать перестали. Крик: "Наши!" И опять тишина. Провокатор? Кто пойдет…? Не пущу, сиди!… Рокот моторов?!

Боже мой! Такого количества цветов я не видела в жизни никогда  - ни до, ни потом! Откуда в выжженном городе столько цветов? Цветами была устлана дорога. Они будто сыпались сверху! И танки! И эти ребята, казахи или киргизы, совсем мальчишки, раскосые, чумазые, усталые… Им целовали руки… Родненькие! Наши!

Победа!

Хотя до победы оставалось еще два года войны…